Международный союз охраны природы

Этот отрывок кажется мне прекрасным резюме тех претензий к технике, которые предъявлялись в нашем столетии немецкой так называемой Kulturkritik (Meyer, Anders, Jaspers, Dvorak). Ведь речь здесь идет и о вызываемом техникой “отчуждении” человека, и о массовой культуре, и о “деперсонализации”… Но раз проблема была ясна уже Платону, значит, причины ее не в современном “чрезмерном”, “подавляющем” развитии техники, не в каких-то вызванных неправильным ходом прогресса особенностях современного человека, а в каких-то более фундаментальных и неизменных свойствах человеческой природы. Речь идет, кратко говоря, о том, что расширение возможностей деятельности вовне для человека неизменно сопровождается ощущением потери внутренней сущности. В чем же состоит это сущностное равновесие активности и страдательности, нарушение которого ощущается так болезненно? Ведь очевидно в то же время, что потребность в деятельности, в подчинении окружающего мира – также одна из фундаментальных для человека, что он не только Homo sapiens, но и Homo faber.
Стоит провести еще одну параллель между античной и современной мыслью. Аристотель в трактате “О душе” занимается, собственно говоря, определением того, что такое мышление и что такое человек. Он замечает (и это было чрезвычайно ново), что душа человека есть лишь частный случай того, что наблюдается вообще в одушевленной природе, что о душе без тела говорить вообще бессмысленно, так как у души нет специфических свойств и деятельности, которые были бы мыслимы без тела, и, следовательно, это понятия соотносительные, соответствующие паре материал-форма. Он замечает также, что специфической деятельностью души могло бы казаться мышление, но и оно при ближайшем рассмотрении включает как необходимое условие чувственные образы, и следовательно, тело. Однако в дальнейшем рассмотрении он неожиданно допускает, без всяких внятных оснований, что ум как высшая человеческая способность (а не только как мировой ум) может быть независим от тела. Мне кажется, что здесь проявляется тот же “священный ужас”, который все мы в большей или меньшей степени испытываем, когда оказывается, что феномены, которые мы привыкли относить исключительно к “душевной” сфере, имеют физические, например, биохимические причины. Так идея подавления агрессивности с помощью определенных химических средств или электронных стимуляторов или лечение с их помощью различных психических заболеваний вызывает в обществе неприятие. В то же время специалисты замечают, что “допаминовые расстройства (допамин – нейропередатчик, связанный с возникновением шизофрении) заслуживают “моральной”, “социальной” или “психоаналитической” оценки не более, чем инсулиновые расстройства, вызывающие диабет… Нужно лечить “безумие” так, как лечат болезни печени или почек”. С другой стороны, обсуждается возможность машин-“протезов”, способных увеличивать объем памяти, расширять возможности чувственного восприятия и проч. И все эти заманчивые возможности вызывают инстинктивный ужас. Кажется очень важным определить точнее, с чем этот ужас связан и насколько он оправдан. Есть ли это только издержки современного “иррационализма” или нечто более существенное? Чем больше человек действует, подвергая воздействию окружающий мир и самого себя, чем дальше отодвигается, вплоть до полного исчезновения, граница незыблемого, не зависящего от его воли, тем меньше он может осознавать себя местом обнаружения трансцендентного, источником ценностей и ответственности, и тем более он обнаруживает в себе природное существо, часть природы, индифферентной к ценностям и ответственности. Высшая психическая деятельность, когда вскрывается ее физическая обусловленность, также становится сомнительным объектом приложения этих категорий. Страх, который при этом возникает, явно связан с инстинктом самосохранения. Почему человечество инстинктивно предпочитает “символические” методы воздействия на личность – слово, убеждение, воспитание, на худой конец психоанализ – химическим методам, обладающим безусловной эффективностью? Именно потому, что безусловная эффективность несовместима со свободой воли, то есть с ответственностью за свои поступки. Блаженство, лишенное воли – распространеннейший ужас антиутопий. Собственно, когда мы боимся техники – нашего собственного порождения – мы боимся не конкретных следствий ее применения, как бы они ни были ужасны; мы боимся, что сделанное окажется сделанным помимо нас, как бы оно ни было прекрасно. И этот страх может так или иначе служить критерием допустимого, поскольку мы ищем блага человека, а для этого должны найти фундаментальные свойства человека. Чем больше мир зависит от человека, тем больше человек убеждается, что он лишь часть этого зависимого от него мира, и тем меньше у него оснований чувствовать ответственность и привносить понятие ценности. Тем не менее эти два свойства не поддаются редукции и оказываются ни в каком случае неотделимы от человеческого существования. В результате научно-технического прогресса мы вынуждены философствовать, не надеясь найти для этих свойств никакого трансцендентного обоснования, сознавая, что они начинаются и заканчиваются с человеком, и в то же время не позволяя себе закрыть глаза на феномен их неотменимого присутствия.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85